А с наступлением холодов Охламон занемог окончательно.

Елизавета стала ходить к нему, подтапливала печь остатками избы, приносила из дома пустые щи в стеклянной банке или в чугунке и деревянную ложку.

Часть избы Охламон уже давно порезал на дрова, горница была им порезана, а сам он лежал на кухне, на железной ржавой кровати, подстелив под себя два старых матраца, накрывшись третьим. Говорил Охламон голосом почти детским, но по-прежнему горячо, взахлеб, это напоминало Елизавете Охламона школьных лет.

* * *

Савельевский пруд ледком схватился. Сверху на ледок сколько-то снежку просыпалось, немного, ходить через пруд еще никто не решался. Собака какая-то поплутала по пруду и только у самого берега следы оставила.

Жителей Савельевского бугра совсем стало не видать, они сидели по избам в одиночку, печки топили. Топили экономно, дымок из труб семи-восьми изб струился жиденький, серенький. Будто и не дым, а тени от него.

Вот-вот и позовет Охламон Елизавету слушать про государственную тайну.

Ей слушать не хотелось, она уже все выслушала наперед, а расстрельные подробности - зачем ей? Зачем вспоминать о том, как он ее своим облезлым бензовозом на прудовом откосе раздавил? Он порывался не раз, она его останавливала:

- К чему? Годов-то сколько прошло, а теперь - к чему?

А Елизавета надеялась зиму пережить - огород был урожайным, и под зиму она его вскопала, чтобы весенняя влага без остатка впиталась в почву. Думаешь жить завтра - работай сегодня.

Предчувствие не обмануло ее - в понедельник чуть свет прибежала к ней Ксения, на пальцах объяснила: иди скорее к Охламону, последний час его настал! Ждет!

- Вот щи из печки выставлю и приду! - сказала Елизавета и еще подтвердила: - Беги скажи. Сейчас буду!

- Хи-хи! - отозвалась Ксения - и убежала.

Но, сказавши так, Елизавета еще раз сама себе поверила: не нужно было это свидание! Все, что с Охламоном было, - все уже кончилось, зря он держит в памяти еще какую-то встречу.