Хлещи-плещи, бань и талань, кто хватче! Никто, кроме свах да дружков. Один скажет хорошо, а другая поправит еще лучше. "Народ со смеху киснет". С печи "снимают" старого деда. Это уже человек не от мира сего. Дружка говорит: "Спеши, дедушка, а то не поспеешь. На тебя уже на том свете месячина идет". - Небось, брат, поспею! - шамшит дед и, поднимая стаканчик, возглашает: - Горько! Хохот. - Вот дед уважил! Поцелуи. Им нет конца... "Пригубь на горько... пригубь на сладко". Это занимательно. ...В молодой голове все как туман застилает... Волостной писарь с гитарою исподтишка критикует крестьянскую дикость: он говорит почти таким же образованным языком, как типографский наборщик, этот опасный в сердечном чувстве человек с губеровским настроением. "Я, - говорит, - здесь только для вас и существую, Аграфена Егоровна, а на других бы всех я и смотреть не стал. Одна серость бесстыдства". Он целомудрен и стыдлив. Пьяны все, и отец пьяней многих, - он "хозяин", и в это время он неистовствует, - мать спрятавшись, потому что муж "бьется"... "Ты, - говорит он, - понимай", - а сам ничего не понимает. Надо искать мать. Вернее, она в половне, в солому закопалась... Девочка идет, и писарь за нею. С ним она ничего не боится - "он такой честный господин". В соломе так топко, так темно... Нет, он не честный господин!.. Она теперь знает, "как все мужчины подлы". Произошло "повторение бенефиса"... - Зачем же это, зачем вы с такой низостью! - говорит она вся в слезах, встречая вечерком писаря. Он оправдался, он так ее любит и между тем осужден жить в крестьянской серости. Пусть другие, грубые люди пьют, а Груша и он вдвоем катаются... Луна, ночь... Соловей свищет. Девочку начинает тошнить... Она со своим горем к писарю... Ужасное открытие: он женат!.. "Так зачем же... зачем?" Тот отвечает: "ты такая была"... Она в отчаянии. Мужчины подлы - это так, но надо сознаться отцу, матери или хоть тетке.