Иван Федорович помалкивал. Изредка из вежливости кивком головы подтверждал рассказ Иванова. А сам думал: неужели он забыл, что обворовал его, Монахова? Неужели забыл, что благодаря его сорту хлопчатника, добыл в жизни все - включая звание член-корра академии? Или теперь, в преддверии близкого конца (кто же так наивен в семьдесят шесть, чтобы верить, что впереди целая вечность?), решил все забыть и жить заботами о здоровье? Ни о чем не думать, не ворошить прошлое? Об этом он и просил Монахова. Можно же, вот так, добалагурить последние годы - веселым и беспечным старичком? Примешь горсть таблеток, после чего ничего не болит, и даже кажешься себе здоровым. Да, Иванову легко, наверное, ни о чем не думать. А каково ему, Монахову? Догадывается ли хоть один из сидящих за столом, да и тот же Иванов, что видел, что пережил он, Иван Федорович? Вряд ли. Описать пятнадцать лет лагерей - ничьей жизни не хватит. А потом? Эта работа лаборантом человека, которого называли в десятке лучших генетиков страны, и сам Вавилов просил его нести новые знании молод ученым. И быть стойким. Он был стойким, чувствуя отчужденность и осторожность людей вокруг него. Целых три года - почти изоляция от всех.

Вечером он лежал на своей удобной деревянной кровати (это - не нары, хоть тоже из дерева и тоже широкие) и смотрел в окно. За изгибом бухты высился тяжелый массив горного хребта. Тяжелый, вечный. И невольно думалось: уйдем мы скоро, и я, и Иванов, а в этой палате будут лежать другие люди, и так же взирать на неколебимую мощь природы. А все остальное... Они могут и не знать, что было с ними и как было. Изменятся, наверное, еще раз оценки, по которым меряют людей. Вот сейчас расскажи он, как его ограбил Иванов, как потом ловко маневрировал, то вроде по могая по мелочам), то ловко тормозил его, Монахова, через бесчисленные рычаги, которые были у него ж руках благодаря власти, званию, и чего скрывать правду - авторитету. Да и не пишут что-то о подобных вещах в газетах и журналах, по телевидению не рассказывают.