Так вот, расскажи он обо воем этом - пойдет ли кто-нибудь по разным инстанциям добиваться расследования, наказания, восстановления правды? Он же видит - все в жизни заняты своим делом: созданием комфорта, добыванием денег, деланием карьеры. И как жаждут услад! Тут для них и рестораны, и ночные бары, и музыка гремит в телевизоре, и еще сотни разных способов развлечься, "словить кайф", - он слыхал это слово уже от внуков. Господи - и никто не говорит об усмирении плоти, - только за то все, чтобы давать и давать ей больше. Тоже не дурак, видит, какие отношения у молодежи между собой, да и у людей чуть постарше.

Бедный Лев Николаевич! Это его, Монахова, поколение зачитывалось Толстым, Чеховым, мучилось, искало, стыдилось хамства и рвачества, стремилось добрыми деяниями прославить отечество. Были и другие шумные имена. Но они, впитавшие порыв революции, в голодные годы зачитывались русской классикой. Достоевский, Тургенев. Боже! Вдуматься только, что пережила Надя с двумя детьми в годы войны и после. И - верила, ждала, хотя писем оттуда, где он был, не приходило.

Да, бедные Толстой и Чехов! Это чеховский Андрей Ефимович не выдержал одной зуботычины и умер. Видел бы он, что делали с ними, и что знал по рассказам Иван Федорович! Заныло плечо.

Он вспомнил лагерь под Иркутском. Он провел в нем четыре года, с сорок третьего по сорок седьмой. Их держали отдельно от уголовников, лагерь был просто перегорожен высоким забором с колючей проволокой. И как часто отпетые бандюги орали им в тех случаях, когда оказывались близко друг к другу: "А, враги народа! Предатели! Добьем фашистов - и вам всем кишки выпустим!" Удивительно, этот сброд чувствовал себя причастным к тому, что происходило на фронте, считал себя участником битвы с фашизмом только потому, что валил лес.

Помнится, летом сорок четвертого он чуточку замешкался при посадке в машины - развязался шнурок у ботинка. И конвойный, какой-то смуглолицый парень тюркского типа, ткнул его прикладом в плечо.