Съездить в район удалось только летом следующего года, во время отпуска. Тракторист Саттаров, потерявший на войне ногу (был танкистом, напоролись на мину), рассказал своему старшему другу, что после того, как не стало здесь Монахова, (а Ивана Федоровича вызвали в наркомат в столицу и там уже арестовали),

дней через десять приехал Иванов. Осмотрел внимательно экспериментальное поле и распорядился до уборки урожая вести все запланированные по программе Монахова работы. Уже в следующем году сортом Монахова засеяли поля два больших колхоза, а еще через два года, в сорок втором, этот сорт сеяли почти везде, где ни возделывался тонковолокнистый хлопок.

Иван Федорович понял, почему у Иванова нет больше ни одного выведенного им сорта, и почему он сидит в аппарате министерства - отсюда просто указывать, поучать на "собственном" опыте.

Все круто изменилось через два года.

Состоялся XX съезд партии, и к таким, как Иван Федорович,

стали относиться без настороженности, его снова допустили к научной работе, дали сортоиспытательный участок. И хотя в сорок девять трудно было начинать все сначала, он горячо взялся за работу. И объяснился с Ивановым. Тот, как оказалось, был готов к разговору. "Что вы, Иван Федорович, хлопчатник с вашего участка было приказано уничтожить. Комиссию возглавлял сам и он назвал фамилию умершего замнаркома). Да я, по правде говоря, и не помню, как выглядел ваш сорт". - "Негодяй", - кипел в душе Иван Федорович, шагая домой, - негодяй, бездарь, жулик. Он же знал, как по личному указанию Иванова, тщательно (он же селекционер, входивший в комиссию), снимали урожай и очищали семена. Как откалибровывали их. Семена даже протравили по методике Монахова - вроде собирали документацию к порочной практике в селекции.