А потом Иванов дал на уничтожение другие семена. И стояли пять человек членов комиссии вместе с замнаркомом и смотрели, как горят, облитые соляркой, "вредные" семена, а вместе с ними и вредные для селекции идеи. В комиссии были люди, которые знали все, но молчали, боясь, чтобы их куда-нибудь или к кому-нибудь не причислили, не повесили ярлык. Ивану Федоровичу о подлинных событиях рассказал один из членов той комиссии, только умолял не называть его имени. А после пятьдесят шестого в коридорах даже самого министерства шептались, что Иванов живет чужой славой. Но попробуй, поборись - Иванов член-корр, главное светило в хлопководстве, им написан ряд книг ( гооворят, за него писали рабы, но опять же - докажи), у него - власть и авторитет! Были ведь и те, кто поддерживал Иванова.

Иван Федорович перестал здороваться с главным специалистом и начал упорно работать в совсем новом для него направлении - пытался вывести сорт тонковолокнистого хлопчатника, удобного для машинного сбора. Так требовало время и перспективы развития сельского хозяйства. Иванов, словно не замечая того, чем занят Иван Федорович, никак не вмешивался в его дела. Иван Федорович понимал причины такого поведения Иванова. Во-первых, то не хотел раздувать невыгодную ему ссору, и во-вторых, он хорошо понимал, какая сложная задача - создать сорт тонковолокнистого, удобного для машинного сбора. Вся загвоздка была в том, что тонковолокнистый зреет ярусами. И можно убирать урожай машинами, но только около трети. Все остальное погибнет, помятое между шпинделями машин.

Иван Федорович провел скрещивание ряда сортов, получил новый - средний, между тонковолокнистым и обычным. Волокно хотя и было короче, чем у тонковолокнистого, но хлопок созревал сразу весь и был устойчив к болезням. Монахов легко защитил в шестьдесят втором кандидатскую диссертацию. Сидевший в зале на защите Иванов даже не подал голоса, а когда обратились к нему, только кивнул головой, сказав странную фразу: "Ну что же, ну что же..." По интонации все поняли - он не против. В тот год у Ивану Федоровичу стукнуло пятьдесят пять. Он горько думал о том, что все могло быть иначе. Потеряно двадцать лет. И каких лет!