Вскоре ожидаемое случилось: убийца неаккуратно подставил оружие под страшный удар сверху вниз, и гизавра палача всем своим весом и скоростью рухнула на обух вражеской секиры и с тошнотворным визгом содрала ее с древка. В руках убийцы оказалась обычная палка с обломанным концом. И он мгновенно перешел в нападение, пользуясь ею, как посохом. Тут все, бывшие на поляне, поняли его замысел: посохом приговоренный владел очень хорошо, но предоставлять палачу столь же легкое и маневренное средство он не стал. Нет, решил он, выберем гизавры, они тяжелые, и палач быстро сделает из моей легкий посох. А сам останется с гирей на палочке. Тогда попробуем навязать ему такой быстрый стиль боя, который с посохом выдержать можно, а с тяжелой гизаврой нет.

Но и палач оставался жив так долго вовсе не потому, что пренебрегал хитростью. Ради сокращения боевой дистанции он позволил нанести себе сильный удар по ребрам. Обрадовавшись попаданию, приговоренный как-то не сообразил, что из-за этого успеха очутился в опасной близости к противнику- и тут же упал на площадку, раскроенный чуть не надвое. Стало тихо. Щиты сдвинулись плотнее. Палач обводил строй безумным взглядом; лезвие гизавры дымилось от крови, было видно, как от пережитого дрожит все его тело. Но вот он выронил оружие и отошел в сторону, руки опустились, перестали дрожать, и палач мягко осел на землю. Строй разделился. Палача окружили, подняли на носилки и на всякий случай плотно примотали его мягкими широкими лентами. Тело казненного столкнули в пропасть.

Оставалась еще одна часть жестокого ритуала. Та, ради которой он и проводился. Нужно было объяснить присутствовавшим солдатам, что они видели, и почему увиденное нельзя было сделать иначе. Ради этого осужденному позволялось говорить, и ради этого любые слова приговоренного надо было опровергнуть. И опровержение обязательно должно быть обоснованым, чтобы всякий из пришедших на Обрыв понял и принял для себя эти - и никакие другие - правила поведения в Лесу.