Петрович согласно кивнул, потом предложил папе взглянуть на карту. Они долго колдовали над ней, так что Алексей устал крутить транзистор.

— Так… Вас понял, Петрович… — сказал наконец папа. — Действительно, будет очень и очень занятно пройти по всем трем кордонам…

Он помолчал, потом взглянул на Алексея:

— Алексей, а ты без меня сколько сможешь выдержать? Понимаешь, ведь я пойду пешком. Это вкруговую где-то сотня километров, да буду останавливаться, снимать, работать… Недельку без меня Петрович за тобой приглядит, он согласился…

— У меня таких пара, не привыкать, — отозвался Петрович и с лаской глянул на Алексея.

Алексей знал суровое папино правило. Коль сказал он — снимать, работать, то вести споры-разговоры бесполезно. Если б можно было — папа так прямо и сказал бы: «Пошли». А раз нельзя — значит, нельзя.

С грустью вздохнул Алексей, на минутку представив себе, как он во дворе девятиэтажки начал бы свой длинный и ужасно интересный рассказ о стокилометровом походе по лесным дорогам, по лесным кордонам.

— Вас понял, — сказал Алексей, копируя папу точно, нотка в нотку. Так папа всегда говорит, если мама голосом Верховного Главнокомандующего велит ему что-то сделать по хозяйству. — Вас понял.

Папа похлопал Алексея по плечу:

— Ну, ты же у меня мужчина. Понимаешь все с полуслова!

Вот как Алексей остался один в лесу, где нет никаких девятиэтажек и асфальтов, а только деревья. Деревья, и птицы, и кабаньи тропы, и бобры; и волка даже видели, но, правда, еще позапрошлой зимой.

В самое первое утро

В самое первое лесное утро Алексей поднялся спозаранку. Не очень хотелось, правда, но перед Петровичем неудобно было.

Очень интересно позавтракали: по кружке молока и по куску хлеба, ноздреватого, негородского, нижняя корочка с поджаренным капустным листом.