- Для чего же ты все-таки едешь, - помолчав и осмыслив, видимо, мою последнюю фразу, спросил он, - с ума, что ли, сошел, или должность тебя не устраивает, или зарплата маленькая?

- Такая, как десять лет назад у министра.

- Почти то же, что у меня, - сказал он, - но я же никуда не еду!

- Да, но я хочу опытным путем установить, что русский человек может выжить в любых экстремальных условиях, без денег и без языка, а вы, видно, в это не верите?

- Во что?

- В то, что советский человек может выжить где угодно.

- Без языка трудно.

- Конечно, но ведь у нас и с языком хлопотно.

- Масса соблазнов, - уговаривал начальник.

- Они и здесь есть, просто соблазны переносятся в иную плоскость. В конце концов не важно, знаешь ли ты о том, что где-то в Европе продаются хорошие дамские сапожки, или видишь их здесь, все равно ведь не купишь...

- А как ты думаешь устраиваться на работу?

- Поброжу, присмотрюсь, надо думать, там прописку или характеристику с последнего места работы не спрашивают.

- Знаешь, сколько там таких, как ты?

- У меня три диплома, к тому же я русский. А сколько их там, как я читал у доперестроечного Коротича.

- Это-то меня и пугает.

- Но это экзотично, - настаивал я. - А два франка для чего? На пиво?

Пиво стоит на улице три, в кабаке пятнадцать, а два франка на сортир, я думаю, твои дипломы, желание что-то доказать мне лично и в нашей системе, впрочем, перестраивающейся и демократизирующейся, - подчеркнул он, сведутся на нет, когда схватит живот.

На этом разговор о сортире, - куда мне надлежит, по словам начальника ОВИРа, прибыть тот же час, едва мой самолет приземлится на земле Франции, вне зависимости от моего положения, принадлежности, вероисповедания и строя, который меня воспитал, мы и попрощались.

Он пожал мне руку, как жмет ее человек своему тяжело больному другу, оставляя его одного перед операцией в светлой и холодной палате.