- Скажи, Курбан, пятьдесят пять рублей - это сколько же выходит денег?

Курбан поворачивает голову и несколько секунд оторопело глядит на своего начальника.

- На старые деньги - пятьсот пятьдесят рублей, - торопливо говорит он, недовольный тем, что его потревожили.

- Так... - многозначительно произносит дядя Ашраф, водя мокрым пальцем по марке. - Теперь скажи мне вот что: сколько пудов муки можно купить на эти деньги? И сколько сахару?

Курбан наконец поворачивается, взгляд у него виноватый. Чувствуется, что ему очень трудно оторваться от увлекательного зрелища.

- Пятьдесят пять рублей, - продолжает дядя Ашраф, - это двенадцать-тринадцать пудов пшеницы; заметь: по рыночной цене считаю. Пятьдесят пять рублей - это пятьдесят пять кило сахару! И мы с тобой не для того здесь посажены, чтоб такие деньги зазря получать!

Он умолкает, целиком занятый марками. А Курбан все поглядывает в окошко, от клуба доносятся смех, громкие возгласы. Это сейчас самое веселое, самое шумное место в деревне; все остальное уже накрыла вечерняя тишина. Солнце сползло с вершин, поблекли, потемнели скалы. Во дворах вовсю дымят самовары, а чайхана уже спит: большой замок висит на ее двери. Такой же, как на дверях магазина, чайханы, парикмахерской... И на правлении, и на сельсовете - замок... Они словно бы переглядываются молча, забытые, грустные... А на почте еще нет замка, почта открыта, ходики показывают без пяти восемь.

- Я говорю, слава богу, что у нас отделение открыли, - продолжает дядя Ашраф. - Где еще такую работу найдешь: спокойно, чисто? И жалованье день в день... А раз так, сынок... - Дядя Ашраф поднимает голову и видит, что парень снова прилип к окну. Дядя Ашраф говорит громко, очень громко, но Курбан все равно не слышит. - Знаешь, сколько Реджеб получает?!

Курбан слегка поворачивает голову.

- Какой Реджеб?

- А тот, что уборные порошком посыпает. Я про того толкую.