- Зейнаб! Эй, Зейнаб! Гостя примешь?

- Это ты, Ашраф? - приветливо откликается ему с веранды седая женщина. - Заходи, дорогой, заходи! Какие вести принес?

- Новостей-то никаких нет, Зейнаб, - говорит дядя Ашраф. - Шел мимо, дай, думаю, загляну, как она там.

- Вот и хорошо, что заглянул. А паспорт что ж, никуда он не денется. Лишь бы у них все устроилось... С квартирой чтоб все в порядке...

Ашраф входит в дом. Маленькая, аккуратно прибранная комната. Деревянная кровать, несколько старомодных стульев. В переднем углу - стол. На столе и на стене позади него - бесчисленные фотографии. На самом видном месте в застекленной рамке выцветшая фотография молодого солдата; кажется, что он смотрит на десятку, лежащую посреди стола. Остальные снимки - "мирные", сделанные главным образом в Баку: худенький черноглазый паренек на фоне музея Низами, другую - постарше - на фоне Девичьей башни, на набережной, в нагорном парке... Бросаются в глаза коллективные фотографии с виньетками: на одной - группа школьников, на другой - студенты.

Дядя Ашраф сразу замечает лежащую на столе десятку. Садится. Глядит на солдата. Окидывает взглядом остальные фотографии.

- Зейнаб, - говорит он. - А чего это ты в доме? Почему во дворе не спишь? Ведь задохнуться можно!

Зейнаб ставит перед ним варенье, сахар, приносит чайник.

- От тебя, Ашраф, мне таиться нечего, - со вздохом говорит она. - Не могу без них уснуть, - женщина кивает на фотографии, - привыкла, чтоб рядом.

Дядя Ашраф отпивает глоток, бросает взгляд на десятку. Снова принимается за чай. Некоторое время сидит понурившись. Потом поднимает голову.

- И чего этот проклятый паспорт не приходит, - с сердцем говорит он. И деньги в кассе зазря валяются, и в глаза тебе глядеть совестно!..