- Чифирнем...- потер он руки.- Дело душевное. А то все учат да учат. Щенок этот учит. Эта стерва тоже влезает,- вспомнил он застольное.- Тоже мне хозяйка. Очки... У хозяина баба уехала домой,- объяснил он.- Там у них дом, старики. Ну, она и уехала с детишками. А эту шалаву, Зинку, сакманить прислали, на окот. Она и засакманила, командиршей стала. Мало старика, так она щенка к себе приманивает. - Да он дите еще,- заступился Тимофей. - Дите... Погляди, как он на нее зырит. А она виляет перед ним. Шалава она шалава и есть. Вроде моей. Тоже с одним связалась, а чтоб я не мешал, меня упрятать. Но нет...- погрозил он пальцем.- Номер не пройдет. Закипела вода в банке. Чифир высыпал тюбик чая и глядел на темное варево, принюхиваясь. - Чифирнешь? - спросил он у Тимофея. - Нет, нет... - Ну гляди... Чифир уселся на землю, откинувшись к дереву, подтянул баночку, жадно нюхал. Тимофею сделалось не по себе, и он ушел в вагончик, стал устраиваться на ночлег. А когда недолгое время спустя с полотенцем и мылом он вышел на волю, Чифир уже словно подремывал, прикрыв глаза, и что-то бормотал. Тимофей осторожно обошел его, горюя: "Беда, беда..." Вечер был теплый. Алая заря отыграла на воде, и в закатной стороне небо светило нежной зеленью. Ярче дневного, сочней виделось займище на том берегу, тополя и вербы с молодой листвою. А здесь лежал тихий хутор в белой пене цветущих садов. Он словно дремал, уютно устроившись в ложбине меж высоких холмов. Вставали из белой кипени колодезные журавцы и столбы с оборванными проводами. Ни собачьего бреха, ни человечьего говора. Лишь голуби сизари стонали по-весеннему страстно да высоко в небе со щебетом носились ласточки, обещая добрую погоду. Что-то знакомое чудилось Тимофею в этих домах, в могучих грушевых деревьях, в мягких очертаниях холмов. Что-то знакомое, давнее. А может, то разлука была виной, и теперь всякий клочок земли стал дорог. С полотенцем через плечо пошел Тимофей вниз по избитой овечьими копытами дороге.