Рано не пригоняй, овца к вечеру лучше пасётся. Да не засни, а то растеряешь, тут волки есть. Тимофея, человека уже пожившего, пожилого, учил чернявый мальчишка уверенным тоном. Казалось, все это игра и сейчас он озорно рассмеется. Но мальчик не смеялся, говорил наставительно, ровно. Рассмеялась женщина. - Лом-Али... Хозяин молодой,- игриво сказала она, покусывая яркие, пухлые губы.- Ты почему мне ни "здравствуй" не сказал, ни "бог помощь"? Мальчик зыркнул на нее, нахмурился, коротко бросил: - Поехали. Хватит болтать. Женщина засмеялась и, поворотясь к Тимофею, посоветовала: - По-над балками иди и иди. Зеленка есть, овцы хорошо ходят. До третьей горы дойдешь, она приметная, двоепупая, тогда поворачивай и гони в степь напрямую. Она влезла в машину и еще что-то говорила там весело. Нахмуренный мальчик завел автомобиль и тронулся с места. Тимофей поглядел вслед уехавшим, покачал головой, тут же забывая о них. Звук машины истаял и смолк. Весенний, но уже по-летнему жаркий день мягким зноем своим, теплым ветром, острым духом молодой зелени, птичьим пением всем, что было в нем, заставил забыть мальчишку и все иное. Овечья отара неторопливо, вразброд тянулась над балкою, пробираясь меж кустами боярки и паклинка. Молодая трава, мелкие ветки с зеленым листом все нынче было скотине по нраву и впору. Тимофей обошел отару и стал подниматься в гору. Овцы с козлом Ваською во главе неторопливо обтекали гору, разбредаясь по изволоку, и видны были хорошо. Тимофей поднялся наверх. Ветер шуршал в низких травах, посвистывал в голенастых, высоких стеблях сухого сибирька, далеко внизу синела вода. Дон поворачивал здесь огромной пологой дугою и уходил вниз, к Цимле. Луговое задонье открывалось на многие километры: густое займище, озера, речные старицы и протоки, слитые полой водой в одну голубую вязь, желтые разводья сухого камыша да чакана, огромный луг , за ним поля и поля, два хутора живых, Рюминский да Камышевский,- просторная земля, а небо - вовсе бескрайнее.