- Неужели в Париж, Сережа?! - глаза юноши засверкали огнем от вдруг охватившей его мечты и спирта.

- В Париж, брат, в Париж! В вечный город. Во второй Рим, к галлам, к очагу великой бессмертной культуры и цивилизации. Ну, Колька, пей! Павлуша, за процветание прекрасной Франции!

- Чорта с два, - протянул Павел Федосеич. Его рыжие пушистые усы и толстые обрюзгшие щеки затряслись от язвительного смеха. - Фигу увидим, а не Париж. Нет, дудки! Крышечка нашей северо-западной армии, со святыми упокой. Эх! - он горестно вздохнул, выплеснул из стакана чай и выпил спирту. Выпуклые его глаза были тревожны и озлобленны.

- Значит, у тебя нет веры, нет?

- Во что? - спросил толстяк.

- В мощь нашего истинно-народного духа? В силу русских штыков, русского офицерства?

- Увы, увы и еще раз увы...

- На кой же чорт ты лез сюда?

- Дурак был. Сукин сын был. Сидеть бы мне, толстобрюхому болвану в своем Пскове, голодать бы, как и все голодают... По крайней мере, брюхо бы убавилось и одышка прошла. А офицерье наше наполовину сволочь, помещичьи сынки...

- Тсс... Павлуша, не визжи... Неловко...

- А-а-а... Ушей боишься? А я вот не боюсь. Эй, Сидоров!. А хочешь ли ты знать правду?

- Сидоров! - сверкнув на товарища глазами, сказал Сергей Николаевич. - Вот что, Сидоров, иди в кухню и принеси ты нам баранинки с картошечкой. - И когда денщик ушел, он в раздражении заговорил: - Слушай, Павел... Я тебя прошу вести себя прилично. Нельзя же деморализовать людей.

Павел Федосеич выслушал замечание с фальшивым подобострастием, но вдруг весь взорвался визгливым смехом:

- Деморализация? Ха-ха-ха... Мораль? А где у нас-то с тобой мораль, да у всей нашей разбитой армии-то с Юденичем вместе?! Чьи мы френчи, да сапоги носим? Английские. Чье жрем-пьем? Английское да французское. Чье вооружение у нас? Тоже иностранцев.

- Постой, погоди, Павлуша...