Брата своего Анисья не то что любила-обожала: и за то, что он был у нее единственный, да к тому же хворый, и за то, что по доброте да по тихости своей никогда, ни разу не попрекнул ее за беспутную жизнь. Ну, а перед невесткой, женой Павла, - тут прямо надо говорить-просто робела. Робела и терялась, так как во всем признавала ее превосходство. Домовита-у самой Анисьи никогда не держалась копейка в руках, - жизнь загадывает вперед и в женском деле-камень.

Провожая мужа на войну-а было ей тогда девятнадцать лет, - Пелагея сказала: "На меня надейся. Никому не расчесывать моих волос, кроме тебя". И как сказала, так и сделала: за всю войну ни разу не переступила порог клуба.

И, сознавая превосходство невестки, Анисья всякий раз, когда разговаривала с нею, напускала на себя развязность, чтобы хоть на словах стать вровень. Так и сейчас.

- Чего лежишь? - сказала Анисья. - Вставай! Вино прокиснет.

- Все ты со своим вином. Не напилась.

- Да ведь как. В такой день насухо! - Анисья кивнула брату. - Давай, давай-подымай жену. И сам одевайся.

Павел потупился. Анисья по-свойски взялась за его брюки, висевшие на спинке кровати.

- Не тронь ты его, бога ради! - раздраженно закричала Пелагея. Человек не в здоровье-нс видишь?

- Ну тогда хоть ты пойдем.

- И я не пойду. Лежу как убитая. Еле ноги из заречья приволокла. Меня хоть золотом осыпь-не подняться. Нет, нет, спасибо, Онисья Захаровна. Спасибо на почести. Не до гостей нам сегодня.

Анисья растерялась. По круглому румяному лицу ее пошли белые пятна.

- Да что вы, господи! Самая близкая родня... Что мне люди-то скажут...