- А пущай это хоть, то и говорят, - ответила Пелагея. - Умный человек не осудит, а на глупого я вех не рассчитываю. - Затем она вдруг посмотрела па Аипсью своими сухими строгими глазами, приподнялась на руке. - Ты когда встала-то нынче? А я встала, печь затопила, траву в огороде выкосила, корову подоила, а пошла за рекуты еще кверху задницей, дым из трубы не лезет. Вот у тебя на щеках и зарево.

-- Да разве я виновата?

- А я на пекарню-то пришла, - продолжала выговаривать Пелагея, - да другую печь затопила-одно полеио в сажень длины, - да воды тридцать ведер подняла, да черного хлеба сто буханок палила, да еще семьдесят белого. А уж как я у печи-то стояла да жарилась, про то я не говорю. Л ты па луг-то спустилась, грабслками поиграла-слышала я, как вы робилп, за рекой от ваших песен стекла дрожали-да не успела пот согнать-машинка: фыр-фыр. Домой поехали... - Пелагея перевела дух, снова откинулась на фуфайку, закрыла глаза.

Павел, избегая глядеть на сестру, примирительно сказал:

- Тяжело. Известно дело - пекарня. Бывал. Знаю.

- Дак уж не придете? - дрогнувшим голосом спросила Анисья. -Может, я не так приглашаю? - И вдруг она старинным, поясным поклоном поклонилась брату: - Брателко, Павел Захарович, сделай одолженье... Пелагея Прокопьевна...

Пелагея замахала руками:

- Нет, нет, Онисья Захаровна! Премного благодарны.

И сами никого не звали, и к другим не пойдем. Не можем. Лежачие.

Больше Анисья не упрашивала. Тихо, с опущенной головой вышла из избы.

- Про людей вспомнила! - хмыкнула Пелагея, когда под окошком затихли шаги. - "Что люди скажут?" А то, что она за каждые штаны нмается, про то не скажут?

- Что уж, известно, - сказал Павел. - Не везет ей.

А надо бы маленько-то уважить. Сестра...

- Не защищай! Сама виновата. По заслугам и почет...

Павел на это ничего не ответил. Лег на кровать и мокрыми глазами уставился в потолок.