Толпенников сочувственно покачал головой, думая:

"Экая цаца!" Генерал пристально и задумчиво посмотрел на нос Толпенникова и с внезапным приливом дружеской приязни взял его под руку и еще на два шага отвел в сторону.

- Я уже не раз представлял ей: зачем нам магазин? Какая-то та-бач-ная торговля? А?-спрашивал генерал, отводя рукой в сторону воображаемую торговлю.-Но она: хочу. А?

- Да, уж это...- неопределенно сочувствовал Толпенников.

- Да? - откачнулся назад фон-Брезе.- Но не угодно ли?

К Толпенникову протянулась рука с раскрытым серебряным портсигаром.

- Спасибо, я не курю.

- Да? Но я закурю, если позволите.

Двумя пальцами, большим и указательным, генерал достал папиросу, постучал ею о крышку портсигара и закурил. Голубоватый дым тонкой струйкой поднимался вверх. Фон-Брезе плавным движением руки направляет дым к себе и, щурясь, нюхает его.

- Мои папиросы,- говорит он удовлетворенно.- Других не выношу. А он нашел там несколько...

- Четыре тысячи, однако,-вставляет Толпенников.

- Да? Я люблю запас. И говорит: без-бан-де-рольные. Смешно!

Толпенникову неприятен генерал и немного жаль, что приходится выступать по такому сухому делу о нарушении акцизного устава. Но несправедливость -всегда несправедливость, думает он, и горячо берется за допрос свидетелей. Он не замечает, что многие из публики улыбаются его фраку, фалды которого спускаются ниже подколенного сгиба; по привычке поддергивает сползающие брюки, не думая о неприличии этого жеста, и смотрит прямо в рот говорящему свидетелю. Как маленькая злая ищейка, он тормошит толстого околоточного надзирателя. Тот, не отрываясь, глядит на судей, бросая в сторону адвоката отрывистые и гулкие слова. Он весь полон скрытого негодования; шея его, сдавленная твердым воротником, краснеет и багровой полосой ложится на узкий серебряный галун, голова его неподвижно обращена к судьям, но коротенький круглый нос его, оттопыренные губы, усы, все это сдвигается в сторону ненавистного молокососа.