- Скажите, пожалуйста, - начал было я; но он продолжал с жаром:

Кто снес бы бич и посмеянье века,

Бессилье прав, тиранов притесненье,

Обиды гордого, забытую любовь,

Презренных душ презрение к заслугам,

Когда бы мог нас подарить покоем

Один удар... О, помяни

Мои грехи в твоей святой молитве!

И он уронил голову на стол. Он начинал заикаться и завираться.

- "И через месяц!" - произнес он с новой силой.

Один короткий, быстротечный месяц!

И башмаков еще не износила,

В которых шла, в слезах,

За бедным прахом моего отца!

О небо! Зверь без разума, без слова

Грустил бы долее...

Он поднес рюмку шампанского к губам, но не выпил вина и продолжал:

Из-за Гекубы?

Что он Гекубе, что она ему,

Что плачет он об ней?..

А я... презренный, малодушный раб,

Я трус! Кто назовет меня негодным?

Кто скажет мне: ты лжешь?

А я обиду перенес бы... Да!

Я голубь мужеством: во мне нет желчи,

И мне обида не горька...

Каратаев уронил рюмку и схватил себя за голову. Мне показалось, что я его понял.

- Ну, да что, - проговорил он наконец, - кто старое помянет, тому глаз вон... Не правда ли? (И он засмеялся.) На ваше здоровье!

- Вы останетесь в Москве? - спросил я его.

- Умру в Москве!

- Каратаев! - раздалось в соседней комнате. - Каратаев, где ты! Поди сюда, любезный че-а-эк!

- Меня зовут, - проговорил он, тяжело поднимаясь с места. - Прощайте; зайдите ко мне, если можете, я живу в ***.

Но на другой же день, по непредвиденным обстоятельствам, я должен был выехать из Москвы и не видался более с Петром Петровичем Каратаевым.