От него сильно несло табаком и водкой; на красных и толстых его пальцах, почти закрытых рукавами архалука, виднелись серебряные и тульские кольца. Такие фигуры встречаются на Руси не дюжинами, а сотнями; знакомство с ними, надобно правду сказать, не доставляет никакого удовольствия; но, несмотря на предубеждение, с которым я глядел на приезжего, я не мог не заметить беспечно доброго и страстного выраженья его лица.

- Вот и они ждут здесь более часу-с, - промолвил смотритель, указывая на меня.

"Более часу!" - Злодей смеялся надо мной.

- Да им, может быть, не так нужно, - отвечал приезжий.

- Уж этого-с мы не можем знать-с, - угрюмо сказал смотритель.

- Так неужели нельзя никак? Нет лошадей решительно?

- Нельзя-с. Ни одной лошади не имеется.

- Ну, так велите же мне самовар поставить. Подождем, делать нечего.

Приезжий сел на лавку, бросил картуз на стол и провел рукой по волосам.

- А вы уж пили чай? - спросил он меня.

- Пил.

- А еще раз для компании не угодно?

Я согласился. Толстый рыжий самовар в четвертый раз появился на столе. Я достал бутылку рому. Я не ошибся, приняв моего собеседника за мелкопоместного дворянина. Звали его Петром Петровичем Каратаевым.

Мы разговорились. Не прошло и получаса с его приезда, как уж он с самой добродушной откровенностью рассказывал мне свою жизнь.

- Теперь я еду в Москву, - говорил он мне, допивая четвертый стакан, в деревне мне уж теперь нечего делать.

- Отчего же нечего?

- Да так-таки - нечего. Хозяйство порасстроилось, мужиков поразорил, признаться; подошли годы плохие: неурожаи, разные, знаете, несчастия... Да, впрочем, - прибавил он, уныло глянув в сторону, - какой я хозяин!

- Почему же?

- Да нет, - перебил он меня, - такие ли бывают хозяева! Вот видите ли, - продолжал он, скрутив голову набок и прилежно насасывая трубку, - вы, так, глядя на меня, можете подумать, что я и того... а ведь я, должен вам признаться, воспитанье получил средственное; достатков не было. Вы меня извините, я человек откровенный, да и наконец...