Он не договорил своей речи и махнул рукой. Я начал уверять его, что он ошибается, что я очень рад нашей встрече и проч., а потом заметил, что для управления именьем, кажется, не нужно слишком сильного образования.

- Согласен, - отвечал он, - я с вами согласен. Да все же нужно такое, особенное расположение! Иной мужика дерет как липку, и ничего! а я... Позвольте узнать, вы сами из Питера или из Москвы?

- Я из Петербурга.

Он пустил ноздрями долгую струю дыма.

- А я в Москву еду служить.

- Куда же вы намерены определиться?

- А не знаю; как там придется. Признаться вам, боюсь я службы: как раз под ответственность попадешь. Жил все в деревне; привык, знаете... да уж делать нечего... нужда! Ох, уж эта мне нужда!

- Зато вы будете жить в столице.

- В столице... ну, я не знаю, что там в столице хорошего. Посмотрим, может быть, оно и хорошо... А уж лучше деревни, кажется, и быть ничего не может.

- Да разве вам уже невозможно более жить в деревне?

Он вздохнул.

- Невозможно. Она уж теперь почитай что и не моя.

- А что?

- Да там добрый человек - сосед завелся... вексель...

Бедный Петр Петрович провел рукой по лицу, подумал и тряхнул головою.

- Ну да уж что!.. Да признаться, - прибавил он после небольшого молчанья, - мне не на кого пенять, сам виноват. Любил покуражиться!.. Люблю, черт возьми, покуражиться!

- Вы весело жили в деревне? - спросил я его.

- У меня, сударь, - отвечал он с расстановкой и глядя мне прямо в глаза, - было двенадцать смычков гончих, таких гончих, каких, скажу вам, немного. (Он это последнее слово произнес нараспев.) Русака как раз замотают, а уж на красного зверя - змеи, просто аспиды.