Хотя у Нюры кроме ожерелья, похожего на ошейник, еще завелись серьги, похожие на блесны, и Трушин ехидно не раз у нее осведомлялся, клюет ли на них щука или только такие пескари, как Петька, к судьбе своих бывших выучеников он относился ответственно и внимательно. Трушин не без основания считал себя человеком прямым, неспособным на всякие там хитрые подходы, и он сделал так, как свойственно было его натуре: пошел в литейную, где работал муж Зины Егоркиной, Владимир Егоркин, отозвал его в сторону, спросил:
- Ты меня, Егоркин, знаешь?
- Знаю, - сказал Егоркин.
- Так вот, - сказал Трушин, - я в твои семейные дрязги лезть не собираюсь. Но как член завкома предупреждаю: если у твоей Зинки будут снова руки на работе трястись, я над тобой такой товарищеский суд учиню, что ты на нем еще до приговора сомлеешь.
- Я ее рукам не хозяин, а ты мне не инстанция, - ответил Егоркин.
Трушин побагровел, но тут же прибег к спасительному средству, как к тормозу. Закурил, потом произнес неожиданно кротко:
- У меня, Володя, против твоего семейного стажа еще дореволюционный опыт, скажу: если у женщины руки трясутся, значит, ее сильно обидели, по самому сердцу.
- А как она меня? Ты этого не знаешь! - горестно воскликнул Егоркин.
- Стоп, - сказал Трушин и приказал: - А ну закрой глаза. А теперь вытяни перед собой руки. Все! - объявил Трушин.
- Что все? - спросил Егоркин.
- Явственно, что ты не переживаешь. Если б переживал, пальцы бы трепыхались. Проверка точная, по медицинской науке. В медпункте так на нервность испытывают. По закону. Значит, я констатирую факт. А против фактов переть не выйдет.
- Поймал, да! - презрительно сказал Егоркин.