- А если дело, выгодное для национального хозяйства, вдруг невыгодно для его владельцев? - спросил с усмешкой Нещеретов.

"Однако он очень хорошо говорит по-английски, - с неприятным чувством подумала Муся. - Но какой противный!.."

- Это может быть только в исключительном случае, - убежденно ответил американец. - То, что нужно для целого, должно быть выгодно и само по себе. Важно то, что такой банк создаст корректив к анархии капиталистического производства... Кажется, вы, социалисты, так говорите: анархия капиталистического производства? - благодушно обратился он к депутату. Серизье, видимо, ему нравился.

- Да... Но, если вы разрешите? Я не совсем понимаю...

Муся подавила зевок. Она любила слушать, как разговаривают о серьезных предметах умные и ученые мужчины. Но на этот раз спор был уж очень скучен. Серизье ни разу на нее не оглянулся. "Это врут, что он viveur [прожигатель жизни(франц.) ]. Какое странное слово viveur. У американца кожа на шее совершенно отвисла, провалы какие-то... Да, неприятно быть стариком... Как они однако его сюда заполучили? Он верно думает, что здесь настоящий салон и цвет парижского общества. Впрочем, Серизье, пожалуй, цвет и есть, но он один... Ничего, кстати, нет в нем утонченного, в этом Серизье. А рот очень, очень красивый... Удобно ли будет пригласить его к нам? В первый раз видимся, не очень удобно, еще откажется... Хоть бы раз все-таки, из приличия, оглянулся на меня... Бедная Жюльетт совсем в него влюблена... То-то мы должны были уехать посредине пьесы..."

- Можно мне еще рюмку бенедиктина? - громко сказала Муся, нарочно прерывая спор мужчин. Все оглянулись. Она изобразила на лице испуг: ее здесь называли алкоголичкой, это ей нравилось. - Я выпила всего две рюмки, а имею право на три.