Уууд." Поосмотрел я, вроде знакомая штука. Но на всякий пожарный, говорю: "Точно вам не скажу, но, кааажется, женский поооловой". Оона в истерику. Это оооказалось ууухо в разрезе. Вот фашисты -- ухо режут. И выыгоняют за раз-разложение. Наоборот, рааазве раазвратник перепутает?

На Ланжероне Ицкерий был как второе солнышко. Если случалось, что не приходил он, вроде даже пасмурно было на пляже.

Сидит на песке бывало, подогнув под себя ноги, и дуется в карты целый день. Конечно, на пирожки с повидлом. А если проигрывает, все равно голодным не остается.

-- Пооошли, -- говорит, -- чуувихи из сто-столицы прилетели. Доочки кааких-то начальников. Жраатва, каак в спецмаагазине.

Один Ицкерий кормиться на пляже не любит, и я иду с ним.

-- Ззздравствуйте, де-девочки, -- привычно начинает он отработанный свой вариант. -- Приятного аааппетита!

-- Спасибо, -- смеются девчонки.

-- Ааа воот и непраавильно отвечаете, -- делается очень серьезным Изя.

-- Ааа каак нужно? -- заикаются уже девчонки.

-- Ааа нужно говорить -- куушайте, поожалуйста, с наами.

-- Пожалуйста. -- Придвигаются друг к дружке, освобождая место, девчонки.

Изя падает на свободное место, как баба, вколачивающая сваи.

-- Неее откажемся. -- Вроде бы неохотно соглашается он и указывает мне на место рядом. -- При-присаживайся. Просют.

Я успеваю съесть только один помидор, а Изя уже умял полстола или вернее полпокрывала расстеленного на песке. Кажется, будто у него два рта. Одним он не перестает заикаться, рассказывать что-то смешное, другим есть также весело, как и заикается, как и пылает его рыжее тело, похожее на хорошо начищенную керосиновую лампу, пламя которой шевелится от морского ветра.