тому только, что другие говорили: "вот-де Г<ончаров> тащит Л<ьховского>", потому и надо прийти к человеку и сказать ему: "не думай, что я тебе обязан, нет, я и без тебя бы нашел дорогу", чтобы выбраться на берег и, оттолкнув лодку, сказать: "вон еще лодка, я и на той бы доехал", когда этот человек и не подозревал, что "он одолжает", а просто думал ...или, ей-богу, ничего не думал. Не проще ли это объяснить? два одинакие самолюбия, кажется, не уживаются: если это так, то можно было сделать это проще: не видаться, не быть друзьями, не ища к тому предлогов, что, кажется, до этого уже началось между нами по поводу взаимных вспышек.

Всё это набавило с пуд апатии: я теперь еще хуже, невыносимее и чувствую, что делаюсь нестерпим. Пожалуйста, скажите мне, бросьте в меня обвинение какое-нибудь, вроде самовосхваления, деспотизма, чванства и проч., и всё написанное отнесите к расстроенной печени, которую не настроила мариенбадская вода.

Сегодня еще я обругал мужика на Безбор<одкиной> даче, у которого сам же деспотически повалил плетень для сокращения пути, да, встретив Григор<овича>, идущего на свой корабль, напутствовал его всей трескотней сплетен, всей правды и неправды, слышанной мной, впрочем, передал ему с доброй целью.

Вас отпускаю с искренним благословением сердца на полный успех; буду недоволен, если Вы будете недовольны, но может быть, забуду Вас, как забывают любовниц, которые изменили, - может быть и по причине деспотизма любовников. - Ю<ния> Д<митриевна> была у Вашей матушки, и последняя сказывала ей, что она горячо молилась за меня, когда я ехал. Я бы посетил ее и так же горячо поцаловал у ней руку, как могли бы сделать это Вы, но Вы меня на это не уполномочили.

Но поговорим о другом. На днях я был в Лигове (в день свадьбы Н<иколая> А<поллоновича> и Е<вгении> П<етровны>).