Пока еще трудно сказать, почему одни мальчики умытые и опрятные, а другие - чумазые и одеты неряшливо, почему одни говорят громко и глядят весело и смело, а другие - испуганно жмутся к матери или норовят отойти в сторонку. Еще неизвестно, почему одних провожают мать и отец, братья и сестры и суют им пряники на дорогу, а других никто не провожает, и никто им ничего на дорогу не дает.

Через два-три дня, когда познакомимся, будем знать все. А пока давайте становиться в пары.

- Первая пара: Гуркевич и Краузе!

Никто не откликается!

- Нет их, - отвечают из толпы.

И уже кто-то просит, чтобы вместо того, кто не явился, взяли его ребенка: ведь он такой слабый! Не всех детей отправляют за город: бедных и слабых гораздо больше, чем мест в колонии. Солнца и леса хватило бы на всех, да вот денег на молоко и хлеб у Общества не хватает.

- Вторая пара: Соболь и Рехтлебен.

- Здесь! - кричит Соболь, энергично проталкиваясь вперед.

Раскрасневшийся мальчуган останавливается перед воспитателем, улыбаясь и вопросительно заглядывая ему в глаза.

- Молодец, Соболь! А ну-ка, скажи: ты озорник?

- Озорник, - отвечает Соболь со смехом и, обращаясь к провожающей его сестре, командует: - Все в порядке, можешь идти домой.

Восьмилетний мальчик, который в первый раз едет один в колонию и вот так сумел пробиться сквозь толпу взрослых, а сейчас стоит передо мной вымытый, улыбающийся, готовый в путь, обязательно должен быть молодцом и милым озорником. Так и оказалось. Он быстрее всех научился стелить постель и играть в домино, никогда не мерз, ни на кого не жаловался, просыпался с улыбкой и засыпал улыбаясь.

- Фишбин и Миллер старший, третья пара.

- Здесь, - быстро, словно испугавшись, отвечает отец Фишбина. Оба, и отец и сын, стоят совсем близко, - видно, беспокоились, как бы не пропустить свою очередь.