А тот знай орет:

- Вон! Вон! Вон!

- Да иду, батюшка, иду. Что вы надсажаетесь? Сама минуты не останусь в вашем вертепе.

- Вон! В полицию!

И, между прочим, обращается к горничной, к шельме своей:

- Маша, идите за дворником...

Тут я не стерпела. Очень уж обидно показалось. Как? Меня же обдули, как липку, да меня же к дворникам в лапы?

- Нечего, говорю, меня дворниками пугать: сама ушла, не впервой грабеж то терпеть. Возь-мите себе кровные мои денежки на могилу, крест да саван. Не господа вы, а шувалики, - говорю. Моры, мазура несчастная, - говорю.

Сама, как услыхала мою аттестацию, взвизгнула да в обморок, на диван. Горничная, - ученая каналья, - из спальни выбегает, кричит:

- Ах, какие несносные оскорбления! Беспременно эту негодяйку надо в участок отправить. Я свидетельница.

Но барину, как он ни лют, в участок вести меня неохота. "Мы, говорит, - и без участка обойдемся. Своим судом. Маша, приведите барыню в чувство, - стакан холодной воды барыне. А эту голубушку я провожу по-свойски..."

Да кулачищем меня в подглазье раз, два, три... Кулачище огромнейший, пудовик... Света не взвидела... Слышу: повернул, в шею толкает, через все комнаты, злодей, за плечи сзаду - одной рукой ведет, а другой кулачищем по затылку наяривает... Довел до черной лестницы, да как вдарит!.. Так я с поворота на поворот, из этажа на этаж, до самого двора и докувыркалась.

- Черт знает, что такое! - возмутился я. - Жаловались вы на этого господина?

Дина потупилась.

- Нет. Как же я могу жаловаться? Пойдут суды, полиция... Мне, знаете, оно - дело непод-ходящее.

- Да. И еще от прежних покупок за ней должишко был, рублей до двухсот. Теперь, конечно, тоже пиши пропало...

- Разве у вас нет на нее документа?