Весь разговор шел по-русски, так что Анна Фетисовна должна была все от слова до слова слышать.

Княгиня рассказывала мне не совсем "легальные" вещи из придворных буколик и политических рапсодий. Барон улыбался.

Всего этого я не имею нужды вспоминать, но одно считаю уместным заметить, что многие черты характера австрийского императора собеседница моя старалась мне истолковать в смысле искания популярности.

Этот трактат о популярности или, вернее сказать, о популярничанье, был развит с особою подробностию и с примерами, в числе коих опять выпрыгнула сегодняшняя кружка пива. И, - моя вина, если я ошибаюсь, - мне казалось, что это делалось гораздо менее для нас, чем для Анны Фетисовны, которая во все время то входила, то выходила, подавая что-нибудь нужное своей госпоже.

Это был какой-то женский каприз, который увлек мою соотечественницу до того, что она перешла от императора к народу или к народам, к австрийцам и к нам. Ей даже нравилось, как "венские сапожники" держали себя "с достоинством", и затем она быстро переносилась на родину, к нашим русским людям, к их пирам и забавам, к зелену-вину, и опять к слезам и к расстройству впечатлительной Анны Фетисовны.

Это уже говорилось по-французски, но барон все-таки только продолжал улыбаться.

- Мы еще спросим у моей почтенной Жанны ее мнения, - сказала княгиня и, когда девушка пришла за чашкою, хозяйка сказала:

- Анна Фетисовна, вам ведь сегодня очень понравился здешний король?

- Да-с, очень понравился, - скоро отвечала Анна Фетисовна.

Княгиня шепнула мне: "она злится", и продолжала вслух:

- А как вы думаете, если бы он приехал к нам в Москву, под качели?

Девушка молчала.

- Вы не хотите с нами говорить?

- Для чего же ему к нам, в Москву, приезжать?

- Ну, а если бы взял да и приехал? Как вы думаете: присел ли бы он к нашим мужичкам?

- Зачем же ему к нашим приседать, когда у него свои есть, - отвечала Анна Фетисовна и поспешно ушла с пустою чашкою в свою комнату.