- Она положительно злится, - сказала по-французски княгиня и добавила, что Анна Фетисовна пламенная патриотка и страдает страстию к обобщениям.

Барон все улыбался и скоро ушел. Я ушел часом позже.

Когда я простился, Анна Фетисовна, со свечою в руке, пошла проводить меня по незнакомым переходам отеля до лестницы и неожиданно сказала:

- И вы, сударь, согласны с тем, что нашей природы все люди без достоинства?

- Нет, - говорю, - не согласен.

- А зачем же вы ничего не сказали?

- Не хотел напрасно спорить.

- Ах, нет, сударь, это бы не напрасно... И еще при чужом бароне... Для чего всегда о своих так обидно! Будто нам что дурное, а не хорошее нравится.

Мне стало ее жалко, да перед нею и совестно.

Заграничное мое странствование продолжалось недолго. Осенью я уже был в Петербурге и однажды в одном из переходов гостиного двора неожиданно встречаю Анну Фетисовну с корзинкою гарусного вязанья. Поздоровались, и я ее спрашиваю о княгине, а Анна Фетисовна отвечает:

- Я о княгине, сударь, ничего не знаю - мы с нею расстались.

- Неужели там, за границею?

- Да, я одна вернулась.

Зная их долголетнюю свычку, почти, можно сказать, дружбу, я выразил непритворное удивление и спросил:

- Из-за чего же вы расстались?

- Вы эту причину знаете: при вас было...

- Неужели из-за австрийского императора?

Анна Фетисовна минуту промолчала, а потом вдруг отрезала:

- Что же мне вам сказывать: сами видели... Он очень вежливый и в том ему честь, а мне за княгиню больно стало - за их необразование.

- Да что же тут касалось образования княгини?

- А то, что он король, да умел как сделать, встал да сел со всеми заровно, а мы, как статуи, в коляске напоказ выпятились и сидели. Все нас и осмеяли.