Иванюта поерзал на сиденье и вновь потянулся к рации, вызвал диспетчера. Из рации шел треск, слышимость была отвратительной.
Еще один фабричный автобус вез на фабрику тех, кто жил в городе. В основном то были специалисты.
В самом центре города, на площади Ленина, первым садился в автобус Яков Ильич Фридман, заместитель директора по сбыту. Вот и сегодня Фридман впрыгнул в пустой автобус, сухо поздоровался с водителем и уселся на свое излюбленное место на втором сиденье у окна. А за окном - все то же, те же улицы, те же дома, вся и разница, что зимою в такую рань за окном темно, а сейчас повсюду полыхает солнце, предвещая дневную жару.
Чуть позже в автобус вошли Марковы. Оба - члены парткома фабрики. Сидели молча, не разговаривая ни с Фридманом, ни друг с другом, каждый думал о своем.
Вновь автобус зашипел дверью, и по ступенькам, тяжело таща сумку, вскарабкалась Марианна Викторовна Римшина, юрисконсульт фабрики. Никто в автобусе не стронулся с места, чтобы помочь Римшиной. Марковы все так же смотрели неотрывно, она в окно, он прямо перед собой. Фридман смотрел на юристку с ухмылкой.
Маленькая, худенькая Римшина была одета в мятый костюм, словно ночь провела на сеновале. Да и цвет костюма, сразу и не определишь, что за оттенок, нечто красно-бурое, к тому же с блеклой поволокой, словно его и стирали в щелоке.
Римшина плюхнулась на первое сиденье, несколько раз деловито передвинула сумку туда - сюда, сюда - туда, и проворно развернулась к Фридману. Открыла рот, но прежде чем заговорить, широко открыла глаза (и Фридман подумал: У Иванюты научилась или сама дошла?), приложила к груди руку с обломанными ногтями и яркими пятнами остатка лака и, наконец, заговорила, эмоционально-взволнованно: