- Яков Ильич! Вы представляете?! Вчера! В арбитраже!

Маркова скосила на них глаза, чуть слышно, но определенно фыркнула и вновь отвернулась к окну. Ухмыльнулся и Марков.

Римшина, дама предпенсионного возраста, видела себя нежным, восторженным, тонким созданием и постоянно рыдала из-за чудовищной несправедливости окружающих: на фабрике ее не любили. Его, впрочем, тоже не жаловали, но...

- Что это вы, Марианна Викторовна, с полной сумкой? - Фридман перебил юристку, и в голосе его было и пренебрежение, и издевка. - Ну, с фабрики - это понятно. А зачем же на фабрику?

Марианна Викторовна откинула голову едва не на спину, и заметались в разные стороны волосенки, сожженные перекисью, не расчесанные, лишь поспешно приглаженные спереди.

- Яков Ильич, - старательно смеялась Римшина. - На дачу! Решаем продовольственную проблему. Помогаем государству. Выполняем продовольственную программу.

Иванюта терпел эту дуру, потому что она умела находить лазейки в бесчисленных актах, указах, инструкциях, и по этим лазейкам можно было обходить закон.

Фридман откровенно зевнул и развернул "Правду".

Автобус постепенно заполнялся людьми и негромким говором.

Вот, похлопывая себя по коленям, уселся на заднее сиденье Буренков, прораб стройгруппы. И мужики тот час умолкли и развернулись к нему: Буренков выходил из дома позже и успевал прослушать спортивный дневник.

Еще недавно в автобусе обсуждали правительственные сообщения, спорили, горячились, доказывали свое. Кричали "Тише", когда из динамика неслось "наш корреспондент передает из Дворца съездов". Теперь же, если кто и заговорит о политике, "да брось ты, все это одна говорильня", - оборвут его и повернутся к Буренкову.