Иногда, когда из динамика доносился бодрый голос диктора, казалось, что где-то там, далеко, за необъятными сибирскими просторами бурлит настоящая жизнь, полная событий: митинги, забастовки, перестрелки. У них же все словно в детской игре "понарошку". Вдруг в новостях сообщат, что в городе зарегистрирована новая партия, но ни среди сослуживцев, ни среди знакомых, ни среди соседей нет никого, кто был бы ее членом. То по Всесоюзному радио передадут, что какой-то там блок объявил в ближайшее воскресенье всесоюзную демонстрацию, и выйдет в воскресенье на площадь Ленина группка юнцов, которую никто в городе, кроме местного КГБ, не воспринимает всерьез.

Как и по всей стране, тягучей волной шли по краю выборы, перевыборы и довыборы депутатов всех ступеней и делегатов на всевозможные партийные съезды и конференции, но все те же фамилии встречались в краевых газетах и на дверях служебных кабинетов, только, только должности изменились: были партийные, стали советские.

А за окном мелькали все те же грязные улицы, все так же были пусты продовольственные магазины, а промтоварные заполнены никому не нужным барахлом.

Затрещала рация, и донеся едва различимый сквозь треск голос Иванюты:

- Срочно мне... прораба...

- Ну, Иван Макарыч, без тебя...

- Давай, Макарыч, дуй впереди автобуса.

- Он скоро из ванны вылавливать будет, - на разные голоса встрепенулся дремавший автобус.

Фридман в разговор не вступал, он директора понял: это в городском автобусе ИТР подшучивает над директором, но что директору ИТР? А птичницы поймут все как должно: ИТР и служащие еще спят где-то, один директор, как они, с утра работает.

В присутствии посторонних Фридман говорил директору "вы" и был с ним подчеркнуто уважителен, но были они давно на "ты", и отношения между ними были приятельскими, несмотря на разницу в возрасте (Фридман был моложе Иванюты на десять лет).