Фридман решительно шагнул к кабинке водителя, взял трубку рации, вызвал диспетчера:
- Татьяна, узнай, сколько подано вагонов.
Миша Дашкевич рассмеялся. Сквозь потрескивание рации донеся такой спокойно-отчетливый, такой деловой голос Фридмана, видимо, городской автобус шел где-то рядом с его "Москвичом": "Сколько подали вагонов?" И такая озабоченность в тоне! Миша даже головой покачал от удовольствия.
Миша возвращался на фабрику, а двадцать минут назад, прежде чем Фридману выйти из дома, Миша позвонил ему со станции: один вагон загружают полным ходом, второй, на Китай, стоит. Загрузку не ведут, нужно разрешение Крайисполкома. И ничего нового диспетчер сказать Фридману не могла, и Фридман, конечно, это знал.
Миша аккуратно объехал огромный тополь. Могучая корневая шапка заняла большую часть мостовой. Ночью город крылом задел тайфун, так, слегка зацепил, но дел наделал немало. Вдоль тротуаров сплошь лежали еще не убранные многометровые тополя, вырванные ветром. Корни у тополей растут неглубоко, не очень-то ветвисто, куда им устоять против наших ветров?
Деревья валяются; срок их жизни истек, а свежие зелененькие листочки все так же, как и накануне, мерно дрожат, трепещут под ветром, тянутся к солнышку.
После Афганистана Михаилу на родине все казалось милым, как проказы любимого балованного ребенка, что всех вокруг раздражают, а родителя забавляют. Третий год уже был Михаил дома, а сознание по-прежнему текло двумя руслами. Вот сидит он за рулем "Москвича", аккуратно обходит автобус, отчетливо видит пешеходов впереди и видит бронетранспортер на пыльной дороге. И только что чувствовал, как свежо сегодняшнее утро после тайфуна, и тут же становится душно, и он вновь приоткрывает окно.