На мокром прилавке - мокрые монеты. Вот они уже сохнут в ладони. Кажется, я сыграл без осечки: Кубасов удовлетворен нарушением режима. Еще я покупаю у толстой, рыхлой продавщицы сигареты и закуриваю сразу. Кубасов вразвалку выходит из павильона.

- Что, не видишь? - кричит продавщица. - Не курить? Что вытаращился как баран на новые ворота.

- Извините, - улыбаюсь я. - Жарко... Я вообще-то не курю...

Я выбираюсь в неподвижное городское лето. В стеклянной двери отражается моя фигура, поджарая, длинная, в легких белых брюках и тенниске. А из кулака пружиной вьется дым.

- Товарищ Акульшин, как завтра? Не осрамитесь? - На меня смотрит мужик в золоченых очках и в соломенной шляпе.

У газетного киоска затаился Кубасов. А я-то думал, что он ушел.

- Что вы! - ору я. - У них дворовая команда. Я на тридцатой минуте забиваю штуку - ахнете! План у нас разработан...

Я умолкаю, подмигнув соломенной шляпе, и он понимает: тайна пока, известное дело.

- Такси! - кричу я. - Быстрее! Прямо!

И наконец я выбрасываю сигарету. Во рту сухо, нехорошо. А я доволен: слежка закончилась.

Я поворачиваюсь к шоферу. Что творится! Это же Кубасов! Тьфу ты, господи прости. Он улыбается:

- Куда, Акуля?

- А-а... Ты... - тяну я. - Ладно, пора обедать.

- Коньячку хочешь?

- Ладно, давай коньяку.

- Ты не думай, Акуля, я ничего. Тренер сказал присмотреть, к тебе привыкнуть. Не злишься?

- Завтра мы вам наклепаем.

Кубасов вздыхает. У него добродушная физиономия.

И мы сидим за столиком, пьем боржоми. Ресторан в нашем провинциальном городке средний. Официантка Вера старается, приятно за нее, Кубас наш гость. Она черненькая, глаза детские, чистые, в них что-то мелькает, когда она на меня смотрит.

- Режимишь? - спрашивает Кубасов.