- Режимлю, - отвечаю я. - В моем возрасте без строгости - прогорю.

- Волевой ты, Акуля. Я тебя уважаю.

- И я тебя, - отвечаю я, но я его не уважаю, говорю так из вежливости, неприятных слов не люблю. - Ты давай ешь, такой солянки нет и в столицах, ароматнейшая соляночка.

От тарелок пахнет маслинами, лимоном и жирным наваром, нагоняет аппетит. Мы уработали соляночку, оглянуться не успели.

- Учишься, Акуля? - спрашивает Кубасов. - В техникуме, в институте, в школе тренеров?

- Институт закончил.

- Теперь не страшно, когда игру бросишь. У меня-то девять классов.

- Не горюй, - говорю я. - Ты еще молодой, все впереди. Тебя же во вторую сборную включили...

Мне жалко было этого здоровенного Кубасова. Он раскраснелся и горько хлопает ресницами.

- Включили!.. В запасе просидел. Несовременный я защитник. Я разрушитель, а надо создателя. Кто такое навыдумывал? По мячу-то ударить не могут, не то, что по ногам... - Он наклоняется ко мне: - Я так, к слову. Не подумай. Я постараюсь тебя не поломать.

- Ты современный защитник, - успокаиваю его.

Расхотелось мне обедать. Сказать бы тут ему, кто он такой - костолом, мясник, враг. Я не говорю. Нет, я не боюсь, просто нашла какая-то неловкость, и язык закрепостился.

- Ты ешь, ешь. Мне - позвонить, - бормочу я вовсе не то.

Я ушел в прихожую, поманил Веру и расплатился.

- Васенька, - вздохнула Вера. - Вы не поддавайтесь, вам надо победить.

- У нас план, - начал было я, но догадался, о какой победе она говорит. Однако не идти же мне назад и резать Кубасову правду-матку в глаза. Я почесал затылок и распрощался с Верой.

Такси не рискнул брать, выбрался проходными дворами к трамваю, по дороге купил темные очки и смастерил из газеты панаму. Я походил на болельщика. По-моему, они все на одни салтык: орут лишь на стадионе, а дома - закрепощен язык.

Вечером я был дома. Иногда Бакота дает такие поблажки Акульшину перед матчем. Тихо было в моей трехкомнатной квартире, душновато, а внизу под балконом шелестели жестяные клены.