Бакота поморщился: Высокий обращался ко мне. Я пожалел Женю, убрал чужую руку с плеча и пошутил:

- А у них в области, значит, производительность падает?

У меня были кое-какие соображения, убрать эту дружескую властную руку. И Женя приободрился, передвинул что-то на зеленой доске и повторил, кто кого держит.

- Все. Акульшин проходит по краю, - добавил он недостаточно уверенно и вздохнул.

Мне было стыдно за него, черт бы его забрал от нас. Ребята молчали, и выходило, что команда принимает идиотский план Высокого. Команда - это значит я, жилистый атакующий полузащитник с изможденными щеками.

И здесь дернуло меня раскрепостить язык, и я прикрыл Женю. Встал и выложил ребятам, кто они такие есть. А они были заводской командой, вырвавшейся наверх несколько лет назад; они всегда шли на противника, не боясь ничего на свете. По-другому не могли. Установка Высокого отбрасывала нас в снега второй лиги.

- Правильно, Акуля! - сказал за телевизором Тимченко. - Атака лучше.

- Вы не совсем правы, - заметил мне Высокий, и по его вежливому тону я понял, что моя биография начала отделяться от биографии команды.

- Я старший тренер! - поспешил ответить Тимченко Бакота.

- Дело Акульшин говорит! - крикнул Арзамасцев.

Но моя судьба уже отделялась, и я вспомнил, как вернулся в эту команду, в родной город, где начинал: команда без меня пробилась, и я уже схожу. Лучшие годы были позади. Моя Нина только поступила в аспирантуру - тут переезд, хлопоты, новая квартира в провинции. Нина пошла за мной, но что-то у нас не заладилось. Теперь назад дороги не было, я слушал государственные гимны с магнитофона и грустил. Конечно, я сделал то, за что меня называли дураком: добровольцем уехал в провинцию.

В красном уголке поднялся гвалт. Высокий постеснялся говорить дальше и уехал.

Бакота вдруг разорался, и ребята притихли. Он объявил заявленный состав. Я не сомневался, что Акули там уже нет. В запасе - да, но по в основе. Так оно и вышло.