Тимченко пересел в тренерское кресло. Его голубые глаза в ободке сузившихся век были темны. Худо, если Тимка перегорит до пяти.

- Ерунда, - успокоил я его. - Выйду во втором - забью.

- Ты не выйдешь во втором! - выкрикнул Тимка. - Тебя хотят выжить!

Я, кажется, засмеялся, и Бакота вытаращился на меня.

В половине третьего я попал домой, без труда отпросившись у Бакоты. Он со скрытой радостью отпустил меня, чтобы не мозолил я ему глаза на Кирше.

Задрав голову, я свистнул в тени открытому балкону и вбежал в прохладу парадного. Слава богу, Нина еще не ушла.

Она открыла мне и, отойдя в глубь прихожей, куда падали лучи из комнаты, спросила:

- Ключ потерял?

Я глядел в ее примятую переносицу, потом в светло-черные глаза, в припухлые губы. Боковой свет проходил сквозь кроны кленов на дворе и вспыхивал, путаясь, у нее в волосах.

- Ну, что молчишь? - спросила Нина.

- Соскучилась?

- Соскучилась. Слушай-ка, Василий, - сказала она, - я давно поговорить хочу.

Ее голос звучал звонко, раздраженно, с неясным для меня новым чувством. Я взял Нину за руки и притянул к себе. Она положила голову мне на грудь и спокойно сказала:

- Как я тебя любила!..

Мы пошли в мою комнату. На столе вхолостую крутился магнитофон, в пепельнице дымилась сигарета. Только что Нина была здесь.

- А ты куришь, - сказал я невпопад. - Я и не знал.

Она пожала плечами, выключила магнитофон.

- Слушала твои гимны! - произнесла с горечью она.

У нее выходило так, что будто эти гимны поломали нам всю жизнь.

Она глядела куда-то выше моей головы. Я оглянулся. На стене под стеклом висела цветная фотография Колизея, древнейшего римского стадиона; его светло-коричневые камни поднимались в небо - почти до самого края фотографии. Синее небо проглядывало в его окна, вокруг стояли красные, желтые и черные автобусы и лимузины; сбоку случайно влезла в кадр ветка какого-то дерева с узкими листьями.