О, какое небо! какой рай! дай силы, создатель, перенести этого. [перенести всё его] Жизнь не может вместить, он разрушит ее, он исторгнет и унесет душу. Она подала знак не рукою, не наклонением головы, нет, в ее сокрушительных глазах выразился этот знак таким тонким незаметным выражением, что никогда бы не заметил его, но он заметил. [но он заметил его. ] Танец длился долго. [Далее начато: а. утомленная музыка казалось б. горло его] О, как нетерпеливо он ожидал, утомленная <музыка>, казалось вовсе погасала и замирала и опять вырывалась, визжала и гремела; наконец, [Далее начато: она последним звуком <1 нрзб.>] танец кончился. Она села, усталая грудь ее вздымалась [грудь ее [вол<новалась>] утомилась] под тонким дымом газа; рука ее [Далее начато: она бы<ла>] (боже, какие руки!) упала на колени, измявши [Далее начато: сжала] под собою ее воздушное платье и платье под нею, казалось, стало дышать [стало дышать ровнее. ]; отделка и тонкий сиреневый цвет его еще прелестнее означал эту божественную форм<у> этой прекрасной руки. Коснуться бы только и ничего больше, никаких других желаний — они все дерзки… Он стоял у ней за стулом, не смея говорить, не смея дышать. [за стулом, не смея дышать. ] “Вам было скучно”, произнесли ее уста [ее очаровательные уста.]. — “Вы меня ненавидите”. — “Вас ненавидеть? мне? я…” готов был произнести он, совершенно потерявшись, и наговорил бы, верно, кучу самых несвязных слов, но в это время подошел с каким<и-то> острыми и тонкими замечаниями камергер с прекрасным завитым на голове хохлом [с прекрасным завитым хохлом.]. Он довольно приятно показывал свои зубы и каждою остротою своею вбивал кучу игл в сердце Пискарева. Наконец какой-то камергер к нему обратился с вопросом.