Мы щурились в морскую даль, словно нас обоих вдруг поразила близорукость. Чувство нереальности росло с каждым глотком какого-то крепкого ведьминого зелья.

— Почему, кстати, ты так уж была уверена, что я приеду?

— Что значит «так уж»? Я и не была.

— Тогда почему не дала обратный адрес? Телефон? Мыло?

— Мыло?

— Ну, е-мейл. Почему?

— А зачем? Я в любом случае сюда приезжала. Так, на вэкейшен.

Она улыбалась, как дикторша и смотрела мне в глаза так, словно в них была бегущая строка. Но двухместный номер? А она ответит, что в любом случае не собиралась быть одна. В любом случае.

Между сушей и морем стояли за мольбертами художники в рыбацких сапогах. Спешили выловить из влажной атмосферы пейзажики, чтобы успеть продать после отлива, до темноты. Издали казалось, что от кисточек в воду тянется леска.

— Ты живешь один? — со всей возможной нейтральностью спросила она.

— Нет, — ч-черт, слишком поспешно ответил. И постарался неторопливо уже прояснить: — С хаверой. С подругой. То есть, с герлфрендой по имени Ора. Три года.

Она отвернулась от моря ко мне, улыбнулась как-то даже чуть снисходительно:

— Ора. Забавное имя. Чего не женитесь?

— А зачем? Детей заводить не собираемся. А так — зачем? Удобнее без этого.

Вышло, что оправдываюсь. Замолчал. Закурил и вопросительно посмотрел на нее.

— У меня тоже. Детей то есть нету.

Она улыбалась.

— Отчего такой нестандарт?

— Ого! — сказала Юлька. — Ого! Левантийская непосредственность или русская бесцеремонность?

— Еврейское любопытство, — мне уже самому стало неловко — какое, собственно, мое собачье право?

* * *

Кажется, я все-таки заставил ее изменить свои планы. Вернее, это сделала моя левая нога.

— А, — сказала Юлька не без сожаления, — все равно собор красивее снаружи, чем внутри. Поехали кататься на vaporetto. По каналу Гранде.