— Нет, я могу сказать.

— Да оставь, идиотские вопросы всегда были моим хобби, ты же помнишь.

— Я боялась их воспитывать. То есть, боюсь. Не в смысле, что мне им нечего дать, конечно. А отвечать за другого человека не могу.

— Почему?

— Потому что… Ладно, можно и так сказать: потому что все еще жду, чтобы кто-то отвечал за меня.

В борт ударила волна домашней заготовки. Меня явно прибивали к берегу, на котором ждет девушка в белом.

— Ее нет дома!

— Что?

— За тебя чаще всего отвечают: «Нет дома».

* * *

Пока мы переодевались к ужину, ночное небо уже окончательно придавило Венецию и теперь вообще пропало представление, где кончалась вода и начиналась твердь. Да и сама суша казалась зыбкой и слегка как бы покачивалась под нами. В воздухе был привкус моря, пахло жареной морской живностью и канализацией. Разлагающийся город. И разлагающий.

Она надела туфли на высоких тонких каблуках, кажется они называются «лодочки». Наверное, их так назвали в этом городе. Такие же черные, узкие и высокомерные, как гондола. Раньше она такие не носила. Да и в моем неровном Иерусалиме женщина на подобных каблуках — почти такая же редкость, как дама в шубке.

Походка ее, что ли, изменилась от этого. Осанка — да, точно стала другая. И ноги, конечно. Но главное — выражение лица. Оно словно стало более венецианским. В нем проступили таинственность и даже какая-то жестокость.

— Таинственная жестокость? Жестокая таинственность? — сказал я, словно пытаясь распробовать незнакомый вкус.

— Ты о чем?

— Обо всем этом. О Венеции. Эта Венеция перережет бритвой горло какому-нибудь Ярославлю или Стокгольму и даже не запомнит в какой канал бросила труп.

— Бр-р-р! Пожалуй я бы, все-таки, не хотела здесь жить, — поежилась она.

— И я не хочу. Здесь нет четкой границы между водой и сушей. Они в каких-то странных отношениях, заметила? То есть, они все время выясняют отношения. Какая мораль может быть у жителей города, где нет четкой границы даже между водой и сушей.