Сегодня масс-медиа были нами недовольны. Ни трупов, ни настоящих раненых. Это в других местах они, может, зубры. А здесь — воронье. Мухи, облепившие кровавую рану. А порой и провоцирующие эту самую кровь. Давно замечено — где больше камер, там больше камней. Это не война, это импровизированный телеспектакль. Роли известны и абсурдны. Я с корешами — стрелки, у которых задача подстрелить как можно меньше дичи, но отпугнуть как можно больше. Загонщиками у нас — палестинские власти, дичь — вот она — хочет убить, но готова для пользы дела и быть убитой. А во втором акте загонщики становятся плакальщиками и судьями.

Шуки потянулся за автоматом и утвердительно спросил:

— Музыка мешать не будет?

Йоэль захохотал. Потом пнул джип.

— Кус эммак! — прошипел он. — Сейчас я им тоже кое-что покажу! — он снял каску, поднял камешек, нырнул в джип и накорябал на ней по-английски: «Убиваю все, что движется!»

Эти белые письмена, оставленные бывшей ракушкой Мертвого моря, а ныне меловым камнем Иудейских гор на каске моего боевого и гражданского товарища — было последнее, что я наблюдал на этой странной прелюдии к войне, находясь в полном здравии. Потому что потом через мою левую икру пролетела пуля. Я еще погеройствовал немного, можно даже сказать совсем немного, ребята тут же отмели меня от военной кассы и отправили в больницу.

* * *

— Ну а ты что?

— А что я? Я, как собака, все понимаю.

Замигала лампочка, Вадик отправился исполнять свой врачебный долг.

…Что бы она ни делала — я понимал. Но самое противное — она всегда понимала, что я пойму. В этом уже было что-то унизительное. Когда нам было по семнадцать, я даже не слишком уговаривал ее остаться. Понимал, что она не представляла себя без родителей. Понимал, как ей хотелось вырваться из Совка. Настоящая жизнь — Бродвей, Голливуд, Макдональдс и все такое. И потом, это казалось временным — устроится, пригласит, приеду…