Лакеев Хлебоженовы не держали, ибо были оне роду не дворянского, но мещанского и средствов на то особливых не имели. Жили оне хоть и не бедно, но и не богато; впроголодь не сидючи, но и в шелках не расхаживая. На звонок Андрюшин нетерпеливый открыла ему сама хозяйка. Была она дамою в возрасте, да все ж еще в соку, годы оставили на лице ея след морщинами подле глаз и уст, но глаза те, яркие и живые, говорили за нее, что славилась она некогда неотразимою красотою. Стан ее утратил уж былую гибкость, поплыл, но не сделался покамест столь бесформенно толст, как бывает порою у женщин, что прошли в жизни своей за вторую ее половину. Встретила его нынче Мария Ивановна в убранстве домашнем, к визиту явно не подготовленная. - Ах, Андрей Григорьевич к нам пожаловал, радость-то какая! - Всплеснула руками дама. Вы проходите, проходите, родненькой, обувку-то сымайте, да ступайте в гостиную. А я покамест чаю сооружу.

- Да нет, что вы, благодарствю, - потупился в пол Андрюша, - я так уж... Ненадолго... Лизавету Сергеевну повидать... - Так вот и Лизавета Сергеевна к нам за чаем присоединится. - Подмигнула ему Мария Ивановна. Она сейчас музицирует в малой гостиной комнате, а как освободится - так сразу и к нам! Проходите, друг мой, не топчитесь в прихожей Бога ради, пол только что мытый.

В просторных стенах квартиры Хлебоженовской и впрямь разносились фортепьянные аккорды. - Так что ж? - Благодарю покорно. Пройду. - Вот так бы и сразу! - Радостно согласилась Мария Ивановна. - Ваша стеснительность, Андрей Григорьевич, достойна всяческих похвал. А вот и тапочки вам.

Тапочки пришлись как нельзя кстати, ибо стеснительность Андрея Григорьевича проистекала из несколько иного роду: а именно на носке левой ноги, сокрытой теперь новым башмаком, явилася необозримая дыра, коя, как ни пытался ее Андрей Григорьевич починять, ширилась оттого лишь еще более.