К пяти часам вечера вода поднялась сантиметров на тридцать выше пола вагонов. Скотина стояла уже по колено в воде и ревела, не переставая… Лицо Гордея почернело от горя. Торе распирало его сердце. Шатаясь, как пьяный, потрясая огромными ручищами перед лицом Николая, он говорил:

— Пойми, мил человек. Ты деревенский. Должон понять. Мысленное дело, чтобы такая скотинка пропала?!. Меня ж всем миром собирали. Наказывали: «Порадей для колхоза… Другая жизнь пойдет. На ноги встанем!.. Вот… И радел… Откупил коровку к коровке. Как картинки!.. А кони? Да с такими конями!.. А теперь что?!. — из глаз Гордея по щекам, по черной бороде покатились слезы. — Все прахом пойдет. Разор всему обществу!.. Да коли скотинке пропадать, лучше самому в омут…

То, что произошло в следующую минуту, ошеломило Сергея. Николай оттолкнул руки Гордея и злобно ощерился:

— Не цапай, дядя! Чего расквохтался… Стало быть, скотине на роду так написано… утопнуть… за грехи ваши… На что мне твоя скотина! — он уже кричал. — Вода до крыши дойдет… Куда деваться? О своей шкуре думать надо! Потопнем, как крысы! Дурак старый. Все потопнем!

Вовка, расширенными от ужаса глазами, смотрел на; Николая. Сережка рванулся из своего угла:

— Паникер! Трус!!!

В двери показалась голова комиссара. Презрительно взглянув на кочегара, он сказал:

— Стоп! Хватит истерик! Важней дело есть. Слушай приказ! Все идем спасать Гордеево стадо. На паровозе при раненом остаются Семеныч и Вовка. Ясно?.. За мной!

Дойдя по крышам до середины состава, комиссар остановился.

— Вот, — сказал он, — смотрите.

Часть подпорной стены, одетой бетоном, обвалилась. Полчаса назад сверху сорвалась глыба и, будто ножом, срезала угол. Образовался крутой, но уже не отвесный спуск, нижний конец которого скрывается в воде. Верхняя грань стены представляет собой узкую, всего метра в полтора, но длинную цементную площадку. Вот на эту площадку и решил комиссар перевести Гордеево стадо.