— А то как же.

— Ну, благослови, господи! — Николай перекрестился, увидел насмешливый взгляд комиссара и поспешно стал спускаться по железной лесенке.

Коров и телят направить по верному пути было еще трудней. Но когда по совету Гордея Николай столкнул в воду черного теленка и поплыл к стене, держась за Сережкин леер и поддергивая веревку, теленок послушно последовал за ним. Берта — большая черная в белых пятнах корова, — увидев своего теленка в воде, коротко замычала и поплыла вслед за ним. Их примера оказалось достаточно, чтобы сломить коровье упрямство, преодолеть страх. Коровы оставляли залитый водой пол вагонов и плыли к подпорной стене.

Только с золотисто-желтой телочкой ничего не могли сделать: она таращила испуганные глаза, опушенные длинными белыми ресницами. Сколько ее ни сталкивали, она вновь возвращалась в вагон. Пришлось связать ей тоненькие дрожащие ноги и отнести на тендер.

Переправили на площадку несколько тюков подмоченного сена, когда уже начало смеркаться. Животные, почувствовав под собой твердую землю, успокоились и принялись за еду.

Вконец измученные люди вернулись на паровоз. Пристроились кто как и уснули.

Не спал один комиссар. Через каждые полчаса он брал фонарь и шел смотреть на рейку с делениями, прикрепленную к поручню паровозной будки. Вода все прибывала.

Крохотный желтый язычок пламени бьется за стеклом фонаря. По стенам мечутся тени. Комиссар всматривается в лица спящих. Раненый боец Антон перестал метаться. Видно, на пользу пошли ему медвежье сало и зелье старика Семеныча. Озабочено лицо Сережки. Брови сдвинуты. Обнял Вовку, согревает своим теплом.

Эх, Сережка-Сережка… разбередил ты давнишнюю сердечную рану… Крохотный язычок пламени за стеклом растет, ошалело мечется, заслоняет полнеба… И нет уже тесноты паровозной будки. Перед комиссаром — широкая степь. Полыхают подожженные белогвардейцами крестьянские хаты. Стелется по степи горький дым горящего хлеба. Он въедается в сердце на всю жизнь.