Лозового на бронеплощадку не пустили товарищи. Хоронить было некого… Останки Василька и еще четырех красноармейцев опустили в братскую могилу у безымянного разъезда…

Снова простор сжался до размеров паровозной будки. При тусклом свете фонаря видны лица спящих. Упрямая морщинка между бровями Сережки разгладилась. Он уже улыбался чему-то…

«Эх, Сережка-Сережка», — с трудом встал комиссар. Взял фонарь и опять, в который раз, пошел взглянуть на рейку. Вода больше не прибывала.

Комиссар привалился к стене и уснул тяжелым тревожным сном.

Вовка пил молоко. Медленно, растягивая удовольствие. Когда опорожнил кружку до дна, лагерная повариха тетя Клава спросила:

— Еще налить? С пенкой.

— Ага! — обрадовался он.

…Протянул руку… и проснулся. В животе пищало и визжало. Очень хотелось есть. Вовка открыл глаза и долго не мог понять, где он. Потом вспомнил вчерашний день. Страшный!.. Он огляделся. Вокруг — никого. Вскочил. Все сидели на тендере.

— Ну вот и Вовка, — весело сказал комиссар. — Э-э-э, брат, что это ты такой хмурый?.. Может, для поднятия духа молочка попьешь?

У Вовки от обиды дрогнули губы. Он отвернулся и, чтобы не заплакать, крепко зажмурился. Но тут к его губам прикоснулась кружка, и в рот полилось густое теплое, парное молоко. Вовка схватил кружку вместе с чьей-то рукой и пил, пил, пил, не переводя дыхания, не открывая глаз, боясь, что кружка вдруг исчезнет.

— Передохни! Захлебнешься! — раздался над ухом Сережкин голос. — У нас много еще.

Вовка открыл глаза и засмеялся громко, радостно.