- А Машка Меламид не виновата. Вы же всего не знаете, Пинхус Мордкович. Я сам дурак все натворил... -- так что вы про нее не ду-майте, - донеслось сзади. Он обернулся и тихо ответил:

- После. После. Обязательно расскажешь... обязательно...

это очень важно, только после.

Дома он прежде всего открыл свой портфель, достал из него не-початую пачку бумаги, разорвал опоясывавший ее бумажный поясок и половину листов бросил на стол, вторую половину он положил на то ме-сто, где прежде лежала рукопись, накрыл старой жеваной газетой и придавил часами, потом вскарабкался на табурет, убедился, что все получилось натурально, и только после этого снял пальто и переоделся. Он видел, с каким недоумением жена смотрит на него, но сделал вид, что не замечает, посидел несколько минут в оцепенении с закрытыми глазами, потом снова вскарабкался на табурет и, сам не зная зачем, рядом с часами поместил на газете две продолговатые холодные гири, соединенные цепочкой. Снова усевшись, он оценил свою работу: сверху над шкафом торчал крошечный уголок газеты... И он представил себе, как они приходят с обыском и, конечно, обнаруживают этот манок и бросаются доставать рукопись с ехидными улыбками -- нет, - непрони-цаемыми лицами, и как злость искажает их, когда они обнаруживают, что достали. Он так ясно все это увидел, что невольно вслух усмех-нулся.

- Ха!

- Вос тутцах? Что происходит? Ты можешь сказать мне, что про-исходит, или твоя жена уже такая дура, что ничего не сможет понять?

- Перестань Белла. Ты же интеллигентная женщина, ты же читаешь газеты, ты же еврейка, наконец, перестань -- что происходит, то проис-ходит. Со всеми происходит и с нами тоже.

- Ты будешь работать или сначала поешь?

- Я сначала поем, а потом буду работать... я буду работать, пока меня не остановят...

- Эйх мир а гройсер менч! Большой человек! Никто тебя не оста-новит! Кому ты нужен без работы! Ты будешь пахать на них до самой смерти! У тебя уже столько фамилий, что тебя просто потеряли!