- Нет. Я знала его, а что пишет... нет. Он приносил иногда журнал и показывал то передовицу без подписи, то изложение доклада своего патрона на конференции, то его, т. е. свою статью с его подписью, в га-зете...

- И что?

- У него было легкое перо. И он был совсем непрактичным челове-ком. Конечно, его бессовестно использовали. Но не было выбора. Се-годня так легко быть умным задним числом...

- Но рукопись сохранилась?

- Думаю, что нет.

- Это только научные работы устаревают, но идеи в них заложен-ные, вечны -- они столбы эпохи.

- Нет, нет. Рукописи пропадают. Люди уходят бесследно. Нет, нет...

- Поэтому ты приходила в ужас, когда поняла, куда меня повлекла Фраза.

- Это была дорога в никуда. Я ошиблась? Мне хотелось бы по-смотреть, что вышло, но в "потом" не заглянешь...

- Он был хорошим человеком?

- В бытовом смысле -- да... но это тоже надо уметь понять. Хотя все его любили за безвредность...

- Равнодушие?

- Может быть. Он жил внутри себя...

Режиссер

Время не обращало на нас никакого внимания и застав-ляло по-сто-рониться. До премьеры оставалось три дня, до отъезда - четыре. Штанкет был полуопущен, и на нем висела грязная пыль-ная па-дога. Дежурный свет из за нее освещал только первые два ряда зала, а дальше в глухом полумраке светились овальные номера кресел. В од-ном из них - ровно посре-дине ряда, сидел мужчина, опершись лбом на руки, положенные на спинки впередистоящих кресел. Идти домой не хотелось. Нет - было невозможно погру-зиться опять в вопросы о сыне, о ботинках, о том, что сказала соседка по пло-щадке... или не дай бог, начнут рас-спрашивать, как дела и сколько че-ловек можно пригласить на премьеру... или, совершенно невозможно спрашивать, как вышел костюм и не психанула ли Валентина по его по-воду... это уже было чересчур, и он заволновался так, словно все уже произошло: и спросили, и пошили, и...