Человек решительно встал. Натянул куртку, валявшуюся под крес-лом, сунул руку в карман - последняя трешка не выпала. Он ловко на-правился вдоль ряда, потом на сцену по ступенькам слева, раздвинул задник, свернул налево и вышел в открытые по случаю приема декора-ций, вернувшихся с гастролей, ворота. Никто в театре, таким образом, не знал, где он? Свернув за угол, он проголосовал и уже в салоне ма-шины тихо сказал: "Мне до поворота Канавы. Трешки хватит"? - Води-тель утвердительно кивнул, даже не взглянув на него. За открывшейся дверью пахло старым теплым уютным домом. Ши-роченные половицы, изразцовая печка, глубокое окно с геранью и цве-тущей "невестой" на подоконнике за плотным тюлем. Он любил это про-странство, заставленное до последнего сантиметра вазами, мягкими медведями, обезьянами на свисающих лианах, буратинами и зайчатами, сидящими в нелепых позах, пианино с метрономом на крышке, коло-кольцы в проеме двери, старую кровать с блестящими шарами в изголо-вье и таким привычным и удобным матрацем. Они долго сидели за круг-лым столом под старинным и ни разу не перетянутым абажуром. Он пил, не переставая, и никак не чувствовал приближения хмеля. Потом, когда совсем стемнело, улеглись под толстенное одеяло, и все пять чувств его слились в одно. Утром он проснулся как всегда рано. Почувствовал, что лицо за-леплено ее рыжими, пахнущими лавандой волосами, и, перепутанные с ее ногами, ноги затекли. Он хотел повернуться на спину, но понял, что сзади кто-то лежит, с трудом приподнял голову и искоса уставился в еще одно спящее лицо. Тогда он стал до деталей припоминать весь вче-рашний день, вечер, начало ночи... попытался встать, но не так-то про-сто было выпутаться... Татьяна зашевелилась, открыла глаза и устави-лась, словно видела его в первый раз: "Ты куда? Рано еще! Никогда ут-ром кайф не словишь...