Последнюю фразу она произнесла как-то просяще, жалобно.

- Постоянно весел бывает либо безумный, либо дурак, - улыбнулся Иван, но улыбка вышла фальшивая и Сильвия не приняла ее. Или не увидела в темноте.

- Не хочешь говорить - не надо, - без упрека, напротив - успокаивающе, произнесла она. - Я тебя так чувствую. И знаю - одна я могу помочь тебе.

- В чем? - вырвалось у него.

- Этого я пока не знаю. Знаю лишь, что помогу. И у тебя все будет хорошо.

- У нас, у нас! - воскликнул он горячо. Слишком горячо. Сильвия мягко коснулась пальцами его губ, встала.

- Пойдем в ресторан, милый. Наш автобусный гид говорил, что там готовят бесподобную форель на вертеле.

Форель воистину была хороша. И подбор вин поразил завидной изысканностью. И настроение обоих внешне улучшилось. Тому способствовал негритянский оркестрик с замечательной трубой и виртуозами братьями-чечеточниками. Но потом, во сне Сильвия стонала, несколько раз выкрикнула одну и ту же фразу по-французски, которую проснувшийся Иван не понял. Впрочем, что могло быть хорошего во фразе, произнесенной резко, нервно, упрекающе. Настоящее равновесие духа они обрели от конных прогулок. Иван привык к лошадям, полюбил их, когда мальчишкой в деревне пропадал летом в "ночном". А где так лихо научилась справляться и ладить с вороными и гнедыми красавцами Сильвия?

- Когда мне было десять лет, - девушка задумчиво глядела вдаль, словно перед ее мысленным взором развертывались те события, о которых она рассказывала, - меня украли цыгане. Полгода кочевала я с табором, научилась всему, что умеют они - гадать, воровать, петь, танцевать. Тогда и в лошадей влюбилась. Когда меня разыскали и вернули домой, единственно о ком я тосковала, были они, добрые, верные четвероногие. А ведь в таборе за мной ухаживали три цыгана: пожилой (каким мне он тогда казался) тридцатилетний Лайко и два мальчика 17 и 15 лет. Тогда же папа подарил мне на мой одиннадцатый день рождения моего любимца - жеребенка породистого арабского скакуна. Дала я ему имя Tourbillon. Он и был как вихрь - горячий, порывистый, молниеносный! И признавал одну меня.