- Ой-ой, я никогда про такое не слыхала - боюсь!

И стал Пинской как тяжелораненый. Подлый случай - до чего может он скомкать жизнь! Довел до такого ужасного состояния, что только и осталось в родной Свердловск ехать.

Подъезжает поезд к Свердловску, Пинской сидит в вагоне-ресторане. И вдруг заваливает в ресторан молодой мужчина, одетый очень модно. Пинской и этот франт смотрят и узнают друг друга. Они оказались друзья детства.

За пельменями под водочку разговорились. Франт возвращается в Свердловск из Сочи, где роскошно провел время. Он в Свердловске - фигура: его папаша, старый делец, стал подпольным миллионером, заправляет теневыми цехами. Пинской рассказал про свой несчастный случай, и друг детства кивает:

- Уладим.

Через своего папашу устроил дельце. Оно стало делаться в фотоателье напротив театра музкомедии. В ателье было выделено заднее помещение, там поставлена фанерная ширма с небольшими аккуратными отверстиями: одно над другим.

Что же делалось? Приходит женщина - она заранее разыскала сведения и знает, чего ей нужно. Пришла и фотографу:

- Я хочу сняться как на юге.

Он взглянет на нее, взглянет.

- Угу. - И ведет в заднее помещение. - Видите, - говорит, - у нас здесь на стенах - морские южные пейзажи. Пожалуйста, раздевайтесь. Получитесь на фотографии, словно вы на пляже в Алуште.

Говорится одно, а имеется в виду другое. Женщине надо или заиметь ребенка, или получить удовольствие. Она раздевается и становится на четвереньки задом к ширме: плотно к отверстиям. А за ширмой - Пинской. Он сквозь отверстие, какое окажется на нужном уровне, и засандаливает...

В отличие от проституток женщина не может видеть, а тем более трогать конфету, и впечатление от пуговицы на нее не создается. А если что-то почувствует уже в ходе дела, то это вызывает не панику, а удивление в разной степени или даже радость новизны.

К Пинскому пришло удовлетворение. Но он должен был находиться за ширмой, и это мешало ему считать себя хозяином своей судьбы. Он не мог погрузиться с женщиной во взаимные ласки и потому чувствовал свои руки и ноги как бы скованными стальными цепями. Иногда обделенность сосала его так, словно он таскал деревья или мучался под тяжестью огромных камней. Но раз взялся за гуж, нельзя сказать, что не дюж. Втыки из-за ширмы должны продолжаться.