И только лишь после примечаете, что на протяжении всего эпизода за вашим малодушием злорадно наблюдал какой-то андрогин, забравшийся на подоконник и выстукивающий пяткой по фанере рисунок, похожий на барабаны Вельвет Андеграунд.

Конец первой части

ЧАСТЬ ВТОРАЯ

"Западный мир в том виде, в каком он существует сегодня, не таит в себе ни тени соблазна для меня. Он понятен мне и близок только во снах наяву это предсказуемая и стерильная область, нечто сродни гофмановским княжествам, процветающая благодаря самоограничению. Нынешний Запад, в особенности его американизированные части, мне отвратителен".

Из дневника Ружникова.

Погода стояла пасмурная, прорехи меж темно-синих туч сочились тусклым светом. Было два часа пополудни. Я вдыхал вместе с воздухом какую-то весеннюю тревогу, распыленную в его прозрачном для глаз веществе и оттого бесцветном. Всю ночь дул теплый ветер, он растопил пузырчатую корку на тротуаре, и вымощенная камнем дорога обнажилась. Камень показался мне чрезвычайно мелким, как будто я смотрю на мостовую с третьего этажа. С деревьев покрикивали малочисленные скворцы, прилетевшие расклевывать зиму. Они сидели на мокрых ветвях, черневших как что-то докучное. Я обратил внимание на колеблемый ветром чулок, наполненный песком, заброшенный кем-то на сук.

Поверхность трассы Сухозанет (ударение на "е") - Яшвиль, та, что сию минуту плывет у меня под ногами, покрыта, в отличие от гостиничного подъезда, "жидовской смолой", как именовали в прошлом веке асфальт. Далеко впереди по бугоркам и выбоинам везет автобус товарища Чашникова ("Пинкфлойд у меня в крови" - слыхали вы что-нибудь похожее, а он мне сам это говорил) и Баннову Оксану донашивать парчовый бешмень - предмет бабьего баснословия, память о сытой жизни в столице у супруга-мальчиколюбца, воспользовавшегося ее фамилией.